Записки об Анне Ахматовой.

(Лидия Чуковская)

Не  имея  возможности  прочитать  все  статьи  и  воспоминания  об Анне
Ахматовой,  напечатанные за рубежом, приведу лишь один пример "главной лжи",
которая  ее  возмущала.  В томе первом ее "Сочинений", опубликованном в 1965
году,  в  предисловии  Глеба  Петровича  Струве  на с. 7 читаем: "the period
between  1925  and  1940  was  indeed  a  period  of  almost complete poetic
silence..."   ("период   между  1925  и  1940  был  периодом  почти  полного
молчания").  Далее  автор  предисловия  производит  подсчет: около полдюжины
(half-a-dozen)  стихотворений  Ахматова  написала с 1925 по 1931; немногие в
1936-м и ОДНО в 1939-м... Как видит читатель, ознакомившийся хотя бы с одним
из  сборников  стихотворений  Анны Ахматовой, вышедшем в конце восьмидесятых
или  в  начале  девяностых  годов,  а  также  прочитавший  первый  том  моих
"Записок", подсчет, произведенный Глебом Петровичем Струве, неверен. Подсчет
этот и не мог быть верным. Находясь за тысячи километров от поэта, о котором
пишешь,  да  к  тому  же  еще по ту сторону железного занавеса - подсчитать,
сколько  стихотворений  и  когда этим поэтом создано - затея неисполнимая, в
особенности,  если  сознавать, что речь идет о той поре, когда Анна Ахматова
не только не имела возможности печатать свои стихи, но даже записывать их.
     Однако  автор предисловия столь твердо убежден в своих подсчетах, что с
небольшой  оговоркой  повторяет их в 1967 году в новом издании первого тома
"Сочинений"  Анны  Ахматовой.  Повторяются  они  - с оговорками - и в статье
Никиты Алексеевича Струве в сборнике, изданном в 1989 году в Париже. Сборник
юбилейный  {1}.  Статья  озаглавлена  бесстрашно:  "Колебания  вдохновения в
поэтическом творчестве Анны Ахматовой".
     Пытаясь  подтвердить  давнюю мысль Глеба Петровича Струве о многолетнем
полном  или  почти  полном  молчании  Ахматовой,  Никита  Алексеевич  Струве
прилагает  к  своей  статье  две  научные  таблицы:  Э  1  - "Количественное
распределение  стихотворений по годам" и Э 2 - "Количественное распределение
стихотворений по периодам".
     Цель  этих  таблиц  доказать,  что  Ахматова  в иные годы создала много
"стихотворных единиц" (термин Н.А.Струве), а в иные - меньше. Так, например,
из  таблицы Э 1 явствует, что Ахматова в 1913-м - написала 4б стихотворений,
в  27-м - только 3, а в 40-м - 33. Это ли не "колебания вдохновения"? Это ли
не  доказательство,  что  творческая  способность  Ахматовой на долгие годы,
преимущественно  с  конца  двадцатых и в тридцатые - угасла, а в сороковом -
воскресла?  Но,  замечу  я,  ни Ахматова, ни кто другой и не утверждал, что,
подчиняясь  собственному  плановому  хозяйству,  она почитала себя обязанной
каждый  год  поставлять  на  потребу  читателя одинаковое количество стихов.
Кроме  того, самый расклад по таблицам ясно показывает, что речь идет уже не
о  вдохновении,  которого  никакими  таблицами  не  уловишь,  -  а  о плодах
вдохновения, о стихах.
     Как   бы  предчувствуя  публикацию  ученых  таблиц,  Ахматова  в  своей
автобиографической прозе написала;
     "В  частности,  я  считаю,  что  стихи (в особенности лирика) не должны
литься,   как   вода  по  водопроводу  и  быть  ежедневным  занятием  поэта.
Действительно, с 1925 г. по 1935 я писала немного, но такие же антракты были
у моих современников (Пастернака и Мандельштама)" {2}.
     Стихи  никогда не были "ежедневным занятием" Анны Ахматовой. Главный же
недостаток   научных  таблиц:  там  не  указано,  что  именно  подразумевает
Н.А.Струве,  употребляя термин "стихотворная единица". Так, например, строфу
о Блоке, вставленную Ахматовой в "Поэму без героя" в 1959 году, - считать ли
единицей  чего-либо, нет ли? Если же "единица" не определена до точности, то
что,   собственно,  подлежит  подсчету?  Можно  сказать  "десять  штук  яиц"
(подразумевая  равенство  подсчитываемого),  но  нельзя сказать: десять штук
облаков,  десять  штук  упадков  или  десять штук подъемов вдохновения. И по
затраченному  труду  и по затрате времени одна единица не равна другой. И по
значительности  результата. Стихи бывают более характерные для главной темы,
которой обуреваем в эту пору поэт, бывают и менее выразительные;
     случаются  беглые  -  промельк,  очерк  - или, напротив, по определению
Ахматовой, - "ключевые"; бывают, наконец, попросту, короткие и длинные.

     От других мне хвала - что зола,
     От тебя и хула - похвала, -

     это  двустишие  есть несомненно оконченное художественное произведение,
равное   народной   поговорке,  и  притом  несомненный  экспромт,  мгновенно
ударившая  молния.  Ну, а элегия, не в две строчки, а в 58 строк - например,
"Предыстория"  - это тоже "стихотворная единица"? или тут требуется какое-то
другое обозначение? Создавалась она в разные годы, длилась.
     Н.А.Струве  говорит: "особенно бесплодны будут конец 20-х - начало 30-х
годов".  А  что  означает  слово  бесплодны?  Пастернак  и  Мандельштам, как
рассказывала  Ахматова,  считали  лучшим  из созданных ею в начале тридцатых
годов  стихотворение  "Привольем  пахнет  дикий  мед". Мне она говорила, что
одним  из лучших своих стихотворений она считает "Если плещется лунная жуть"
(1928)  и  "Тот  город,  мной  любимый с детства" (1929) {3}. "Лучшее" - оно
сказано  не научно и не подлежит арифметике, но вес имеет и во всяком случае
об  "угасании  вдохновения"  не свидетельствует, даже если в соответствующей
году графе стоит цифра "I".

     Тот город, мной любимый с детства,
     В его декабрьской тишине
     Моим промотанным наследством
     Сегодня показался мне...

     Если  в  1929  году Ахматова действительно написала с начала и до конца
только  одно  это  стихотворение  -  для  русской  поэзии год 1929-й следует
считать не только не убыточным, но весьма богатым.
     Согласно  таблице,  в 1926-м, 30-м, 32-м, 48-м, 51-м, 53-м и 54-м годах
число "стихотворных единиц", созданных Ахматовой, равно нулю. Но ведь сила и
быстрота, с какой прорастает стих еще до того, как он пророс наружу и лег на
бумагу  (или  в  память),  нам  неизвестны.  Что  создавалось  в  творческой
лаборатории  Анны  Ахматовой  в  те,  перечисленные  Н.А.Струве  годы, где в
соответствующей  графе  значится "ноль"? Это неизвестно составителю таблицы,
да  и  не  может быть известно никому. Ведомо, например, что над "Поэмой без
героя"  Ахматова  работала  25  лет.  Начала  со  строфы "Ты в Россию пришла
ниоткуда"  -  в  1940-м,  и  кончила  в  1965-м! А когда началась работа над
"Поэмой"  в  самом  деле? Когда она зародилась? - эта "тайна тайн" никому не
известна и "голой арифметике" (термин Н.А.Струве, с. 158) не подлежит.
     "Определить,  когда  она  начала  звучать  во  мне, - пишет Ахматова, -
невозможно.  То ли это случилось, когда я стояла с моим спутником на Невском
(после  генеральной  репетиции  "Маскарада"  25  февраля 1917 г.), а конница
лавой неслась по мостовой, то ли... когда я стояла уже без моего спутника на
Литейном  мосту  в  <то  время>  когда его неожиданно развели среди бела дня
(случай   беспрецедентный),  чтобы  пропустить  к  Смольному  миноносцы  для
поддержки большевиков (25 октября 1917 г.). Как/знать?!" {4}.
     Как знать, что и когда именно "начало звучать" или "пламенеть неведомым
ядом"  в  ахматовской  незримой и необозримой мастерской в 2б-м, 30-м, 32-м,
48-м,  51-м,  53-м и 54-м годах, - в годы, обозначенные в таблице Н.А.Струве
жирными  нулями?  (А  над "Поэмой без героя", между прочим, в нулевые 40-е и
50-е годы разве Ахматова не продолжала работать?)
     Попробуем  сослаться на собственные признания Ахматовой. Им свойственна
сбивчивость.  (Это  неудивительно:  попытайтесь  сами вспомнить, что и когда
впервые зазвучало в глубине, в подсознании.)
     "Мне  было  очень  плохо,  ведь  я  тринадцать лет не писала стихов, вы
подумайте:  тринадцать  лет!"  -  говорит  мне Ахматова в августе 1940 года,
рассказывая о своей трудной жизни с Н.Н.Пуниным.
     "Шесть  лет  я  не  могла  писать.  Меня  так тяготила вся обстановка -
больше,  чем  горе", - говорит она мне в марте 40-го о том же тяжком периоде
своей жизни {5}.
     Сколько же лет она не писала? Тринадцать или шесть?
     Вот признание Ахматовой о периодах рабочих и нерабочих:

     ...просто мне петь не хочется
     Под звон тюремных ключей.
     Или:
     ... проходят десятилетья,
     Пытки, ссылки и смерти - петь я
     В этом ужасе не могу.

     "Петь не хочется", а ведь пела. "Петь... не могу" - а пела.
     Не  пела,  оказывается,  по  собственному признанию, целые десятилетья!
Если  бы  и в самом деле так, откуда бы взял Н.А.Струве стихотворные цитаты,
подкрепляющие его мысль о молчании? Прямо, открыто, будто специально идя ему
навстречу,  Ахматова  признается  уже  не  в  шести  и не в тринадцати годах
молчания,  а  в  ДЕСЯТИЛЕТИЯХ! Но если бы она и вправду молчала десятки лет,
откуда  бы  взялись  ее  книги (издаваемые Н.А.Струве)? И его арифметические
таблицы?  Не  следует ли опереться на более достоверные строки, предваряющие
написанный в тридцатые годы "Реквием"? Женщина, стоящая вместе с Ахматовой в
тюремной очереди, спрашивает:
     "- А ЭТО вы можете описать? - И я сказала: - Могу".
     "Реквием"  был  впервые  опубликован  полностью  в Мюнхене, в 1963 году
Глебом  Петровичем  Струве.  Но и этот благой поступок не излечил ни ГЛ., ни
Н.А.  Струве от плачевного заблуждения насчет бесплодности Анны Ахматовой то
ли  до  39-го,  то  ли  до 36-го, то ли до 40-го года, который по количеству
стихов  объявлен  годом  расцвета.  А  что  же "Привольем пахнет дикий мед",
написанный,  повторяю,  в  1933-м  - это не свидетельство расцвета? Хотя это
единственное  из  известных  нам  в  33-м  году стихотворение. А что если бы
Лермонтов  в 1831 году написал всего лишь одно стихотворение "Ангел", - если
бы  он  в  этом  году  создал  всего  лишь эту одну "стихотворную единицу" -
следовало ли бы считать 1831 год для него годом упадка или расцвета? Хотя по
количеству шедевров годы 1840-й и 41-й для Лермонтова гораздо богаче?

     Однако от голой арифметики и споров о том, когда угасало вдохновение, а
когда  разгоралось вновь, пора перейти к голой истине, точнее - к самой сути
спора. Ахматова утверждала, что никогда не отрывалась от жизни своего народа
и  никогда  не  переставала писать стихи. В этом ее гордость, сильнее того -
гордыня:
     сквозь  все  -  "там,  где мой народ, к несчастью, был" - писала стихи.
Сквозь  все невзгоды, выпавшие на долю народа и все беды собственной судьбы,
исполняла она свое предназначение - предназначение поэта.
     ...Сын  ее  долгие  годы томится на каторге. Отец ее сына - Н.Гумилев -
расстрелян.  Третий муж, Н.Н.Пунин, умирает в лагере. Долгие годы ни одна ее
строка  не  печатается вообще и большую часть жизни заветные строки хранятся
только  в памяти. Молодость - туберкулез, вторая половина жизни - инфаркт за
инфарктом.  Почти всю жизнь - нищета. Бездомье. Тайный или явный полицейский
надзор. Ближайшие друзья погибли в застенке или уехали навсегда. Сама она от
застенка  на  волосок. С 46-го года имя ее и ее работа преданы громогласному
поруганию. Юношам в ВУЗах и школьникам в школах преподносят высокую любовную
лирику  Анны  Ахматовой  как полупохабные откровенности распутной бабенки. И
сквозь  все  это она продолжает работать! Не чудо ли это? Чудо вдохновения и
воли?

     И проходят десятилетья,
     Пытки, ссылки и смерти. Петь я
     В этом ужасе не могу.

     "Не  могу"  в  данном случае не есть признание в собственной немощи, но
мера   ужаса,  творившегося  вокруг.  ("Мы  на  сто  лет  состарились..."  -
воскликнула  Ахматова  о  первом  дне  первой  мировой  войны  и цифра "100"
обозначает  здесь  не  КОЛИЧЕСТВО  лет,  а  степень  потрясения.)  Так  и "я
тринадцать  лет  не  писала  стихов", "шесть лет я не могла писать", а, если
угодно,   и   десятилетиями   не   писала,   обозначает  не  реальное  число
неплодотворных годов, а степень душевной угнетенности.
     И униженности. Ведь и на унижение она пошла, пытаясь спасти сына:

     Вместе с вами я в ногах валялась
     У кровавой куклы палача, -

     сказано ею о вымученных стихах в честь Сталина.
     На  Западе  кому-то  и  зачем-то  сначала нужно было утверждать, что, в
отличие  от  ближайших  друзей,  Ахматова,  оставшись  в  России,  хоть и не
замолчала  совсем,  но была подвержена припадкам полного онемения. А так как
Ахматова  хоть  и  провела  "под  крылом у гибели" большую часть своей жизни
(зрелость  и  старость),  работа в ее лаборатории никогда, вопреки всему, не
прекращалась,  -  то разговоры о ее мнимом бесплодии ранили и оскорбляли ее.
Ведь  это она, Ахматова, а не кто другой, написала - в тридцатые, в 32-м или
33-м году:

     Водою пахнет резеда
     И яблоком любовь.
     Но мы узнали навсегда,
     Что кровью пахнет только кровь... -

     ведь  это  она в пору Отечественной войны, когда пол-России занято было
неприятелем, сказала:

     Не страшно под пулями мертвыми лечь,
     Не горько остаться без крова, -
     И мы сохраним тебя, русская речь,
     Великое русское слово, -

     ведь  это  ее  стихи о любви, о разлуке, о разрывах и встречах питали и
питают русских читателей и русскую литературу.
     В сдержанном, чинном (ибо подцензурном) предисловии к весьма урезанному
сборнику  стихотворений  1961  года  Ахматова  заявила; "Читатель этой книги
увидит,  что  я  не  переставала  писать  стихи,  для меня в них связь моя с
временем,  с  новой  жизнью  моего  народа". (Новой? Вспомним: "Там, где мой
народ,   к   несчастью,   был".)  А  27  июня  19б3  года  Ахматова  сказала
М.В.Латманизову и он тогда же зафиксировал се слова:
     "Конечно,  в  разные  годы, у каждого поэта, писателя продуктивность не
одинакова.  В конце 20-х годов я писала меньше, в 30-е годы я писала больше.
ОСОБЕННО  МНОГО  ПИСАЛА  В  СЕРЕДИНЕ 30-Х ГОДОВ. НО Я НИКОГДА НЕ ПЕРЕСТАВАЛА
РАБОТАТЬ.  (Выделено  мной.  - Л.Ч.) Это прямо с какой-то определенной целью
хотят меня подавить в такое положение, что вот Ахматова интенсивно работала,
много  писала,  выпустила  несколько  сборников  и  вдруг  замолчала  -  все
кончилось. Кому-то нужны эти выдумки" {6}.
     В  предшествующей таблицам статье, перегруженной оговорками, Н.А.Струве
пишет  немало  верного.  Так,  например,  он справедливо указывает, что цикл
"Полночные  стихи", созданный семидесятилетней Ахматовой, это сочетание юной
свежести  с  умудренной старостью. И все-таки - подспудная, а иногда и явная
цель  статьи:  с  помощью  не  только  арифметики,  но и биологии ("усыхание
поэтического  вдохновения приходится, как правило, на 33-й, 34-й год жизни")
-  цель  статьи  и таблиц доказать, что Ахматова была подвержена многолетним
колебаниям   вдохновения.   ("У  Ахматовой  перерыв  оказался  на  редкость
длительным".)  Перерывы  бывали  -  правда;  на редкость длительные - упорно
повторяемая  неправда.  Изо  дня в день при одинаковом количестве и качестве
продукции  трудятся  только  ремесленники.  Ахматова  - поэт. И зачем Никите
Алексеевичу   Струве   понадобилось,   высказывая   общеизвестную  истину  о
колебаниях,   неравномерностях   вдохновения,   иллюстрировать   свою  мысль
творчеством Анны Ахматовой - того поэта, чей вдохновенный труд может служить
образцом неколебимости, - удивительно.


                     24 февраля - 1 марта 1992